Николай Ежов, нарком НКВД и садист

Книга Недоля об истории России

Скачать бесплатно

Заказать бумажную книгу

Николай Ежов при рассмотрении его биографии представляет собой крайний вариант патологического эпилептоидного характера. Его собственные злоба и садистские наклонности нашли полное поощрение Сталина, который использовал Ежова как непосредственное орудие ранее невиданного в огромной стране кровавого террора.

   Николай Ежов как особенный нарком НКВД

​»«Железного наркома» Николая Ежова товарищ Сталин создал из заурядного, но старательного и работоспособного партийного чиновника, продвигавшегося в ВКП(б) по линии учета кадров и партийного контроля. Мощная интуиция, великолепная наблюдательность и цепкая память вождя, великого манипулятора и знатока всех уголков души большого числа партийцев, и на этот раз не дала осечки. Николай Ежов сначала прилежно, а потом и с большим  удовольствием выполнил роль кровавого исполнителя воли Иосифа Виссарионовича. А когда пришла пора – без особых проблем был удален с должности и из жизни. Все вышло так, как планировал Сталин, за параноидальную подозрительность и звериную жестокость которого покорная страна заплатила многими миллионами загубленных жизней.

Некоторые факты из детства Николая Ежова

Маленький Коля Ежов не любил учиться, и его образование составило всего лишь один класс начальной школы. «Лично меня, — писал он в своей автобиографии,— школьная учеба тяготила, и я всеми способами от нее увиливал». Однако потом, как и многие большевики из рабочей среды, Ежов постарается в определенной степени наверстать упущенное. Уже после двадцатилетнего возраста он достаточно много читал. Знакомые даже называли его Колька-книжник, то есть он в достаточной мере занимался самообразованием. Кое-что он наверстал, но как это и было типично для большевиков вообще, с точки зрения образования он на всю жизнь остался дилетантом-полузнайкой.

 Маленьким и тщедушным он был уже в детстве, но ухитрялся жестоко бить сверстников, которые очень его боялись. Сам же Коля боялся старшего брата, который время от времени колотил его. Еще Ежов, подобно персонажу Михаила Булгакова Шарикову, в детстве любил издеваться над животными.

Николай Ежов. Юность и начало карьеры

 Дальше в  биографии Николая Ежова – работа в мастерской учеником портного, рабочим на заводе, служба в действующей армии в период Первой Мировой. В апреле 1917-го, будучи двадцатидвухлетним солдатом, вступает в партию.  После революции неспешно начинает складываться карьера по советской, а потом и по партийной линии. Николай Ежов «вышел в люди», стал поначалу советским, а потом партийным чиновником, то есть сотрудником государственной службы. И это означает — стал пожизненным работником у вечно проклинаемого народом и бессмертного недолиного Кащея тотальной государственной власти. Принадлежность к одичавшей государственной Орде, феодальными замками учреждений, раскинувшейся по всей огромной территории, остается каиновой печатью на всяком чиновнике до самой смерти.

Обычный, каких тогда появились тысячи, партийный работник, Николай Ежов внешне был очень худым, щуплым, совсем небольшого роста  человечком (всего 151 см, поэтому его наркомовские хромовые сапоги, как и у Сталина, имели встроенный каблук)  с тонкими кривыми ножками. Когда Ежов садился в кресло, за столом была видна только его голова. В бытность наркомом внутренних дел одевался обычно в галифе темно-синего цвета и в защитную гимнастерку с поясным ремнем. Тихий и умеющий внимательно слушать, с приятной немного застенчивой широкой улыбкой, Николай Ежов до карьерного взлета вел себя очень скромно.

Ежов и его характер в воспоминаниях современников

Суть своего характера, своей развитой до патологического уровня «эпилептоидной» злобы и мстительности,  Ежов до назначения главным карателем тщательно маскировал под маской вежливости, желания быть полезным.  Этот характер во всей красе проявлялся тогда только в частностях (мучил кошек подростком, жестоко бил сверстников). Юрий Домбровский, отсидевший в сталинском лагере, пишет об «алма-атинском» дочекистском периоде работы Николая Ежова:  «Многие из моих современников, особенно партийцев, с ним сталкивались по работе или лично. Так вот, не было ни одного, кто сказал бы о нем плохо. Это был отзывчивый, гуманный, мягкий, тактичный человек. Любое неприятное личное дело он обязательно старался решить келейно, спустить на тормозах. Повторяю: это общий отзыв. Так неужели все лгали? Ведь разговаривали мы уже после падения «кровавого режима». Многие его так и называли «кровавый карлик». И действительно, вряд ли был в истории человек кровавее его».

Его, по воспоминанию современника, «умные, как у кобры, впивающиеся буравчиками в собеседника  серо-голубые глаза» обладали необычной способностью менять интенсивность цвета —  то серые, то василькового цвета, то почти прозрачные. Обычно понять его настроение по выражению глаз не было никакой возможности, за одним только исключением: удовольствие читалось в них, когда очередная «партия» обвиняемых осуждалась к расстрелу или длительному заключению в лагерях, что оставляло очень мало шансов на выживание…Каштаново-рыжеватые вьющиеся волосы,  которые он однажды будучи уже наркомом зачем-то сбрил наголо. Лицо нездорового, желтоватого цвета с правильными, но  «кукольными» чертами портили маленький лоб и неровный шрам на правой щеке. Зубы гниловатые и желтые от никотина. Голос звучный, в компаниях Николай Ежов, обладавший неплохим тенором, охотно пел народные песни.

Карьерный рост Николая Ежова

Своим появлением в Москве Николай Ежов был обязан вновь назначенному главному кадровику страны, заведующему Орграспредотделом Ивану Михайловичу Москвину. Для усиления кадровой работы в ЦК партии ему понадобились хорошие исполнители, имеющие опыт партийной кадровой работы. И Иван Михайлович вспомнил о своем случайном знакомом, скромном молодом человеке Николае Ежове, который раньше уже имел партийный опыт работы с кадрами и произвел на Москвина благоприятное впечатление как исполнительный, аккуратный человек, не боящийся больших нагрузок по оформлению и организации кадрового учета. В том, что он не ошибся Иван Михайлович смог убедиться в феврале 1927 года, когда Николай Ежов был переведен из провинции в Москву. Он быстро вошел в курс дела, энергично взялся за работу, допоздна засиживаясь в отделе. Можно было быть уверенным без всякого контроля, что Ежов все сделает в срок. К порученному делу он подходил весьма тщательно, если не сказать дотошно, до мелочей прорабатывал детали.

Важная особенность: его часто приходилось останавливать в беспрестанном движении к заданной цели, когда рабочие обстоятельства требовали переключения на другой вопрос. Его «переключатель», как у  многих в нашем отечестве, работал туго. Ежов подобно бультерьеру, не мог остановиться сам, не мог разжать челюсти.  Только тогда, на работе у Москвина, ему пока никто не давал команды вцепиться в живое тело и ощутить вкус свежей крови. Однако уже скоро огромной стране предстояло в очередной раз содрогнуться и умыться кровью, от бульдожьей хватки Николая Ивановича. Как-то коллеги поинтересовались мнением Москвина о Ежове. Он ответил метафорически, притчей: торговец захотел найти для себя хорошего приказчика. К нему стали приходить так сказать, «соискатели» на должность. Поручение торговец им давал одно и то же: узнать, почем продается сахар в соседней лавке. Первый кандидат на место доложил, что сахара там нет совсем. Второй также сообщил,  что сахара нет. Зато заметил, что чай качественный и недорогой, да еще можно скидку получить за объем покупки, крупа гречневая и сливочное масло – хороши по качество, а вот подсолнечное масло брать не стоит  — цена завышена. «Как думаете, — спросил Иван Михайлович,- кого взяли на работу? Ну, конечно, второго парня. Так вот и наш Николай Ежов максимум информации представит, все плюсы и минусы по полочкам разложит».

Иван Михайлович Москвин симпатизировал Ежову, потому что и сам был трудоголиком. Правда, в отличие от Ежова, не любил спиртное, не курил и не жаловал шумные компании и не пресмыкался перед начальством. За первые семь месяцев работы в Москве Ежов несколько раз был гостем в доме Ивана Михайловича. Всегда улыбающийся и преданно глядящий в глаза Москвину, Николай Иванович очень  пришелся по душе его супруге Софье Александровне. Зная, что Ежов перенес легочный туберкулез, она от души кормила маленького и худого человечка: «кушайте, кушайте, «воробышек», Вам это очень нужно!».

Иван Михайлович Москвин был расстрелян в 1937 году по обвинению в принадлежности к масонской организации «Единое трудовое братство». К тому же «воробышек» Николай Иванович Ежов лично распорядился расстрелять через четыре месяца после гибели мужа Софью Александровну.   Впрочем, не только будущие жертвы ласково обращались к Ежову, Сталин называл его «ежевичкой», а Берия, перед самым арестом Николая Ежова – «мой ласковый ежик».

Николай Ежов попадает в поле зрения Сталина

В Москве Николай Ежов продолжает партийную карьеру сугубо внутри центрального аппарата ВКП(б). Зато при этом он попадает в поле зрения Сталина. Ягода уже не устраивал вождя, для усиления террора ему был нужен гомункулюс, человек-никто, поднятый из безвестности Хозяином.  И легко возвращаемый в пучину забвения.

Вновь свидетельство бывшего высокопоставленного чекиста, а затем арестованного, осужденного и что большая редкость, не расстрелянного М.П.Шрейдера: « …После убийства Кирова началось внедрение Ежова в дела НКВД. Он приходил в аппарат НКВД, не информируя Ягоду, и, неожиданно спускаясь в оперативные отделы, сам лез во все дела. Особенно это стали замечать в начале 1936 г., когда начинались дела по троцкистской организации. Ежов явно подбирался к Ягоде и меры последнего, которые применялись к изоляции карлика от своего аппарата, оставались безуспешными. Его готовили, а он готовился сам» .

26 сентября 1936 года Николай Ежов на заседании  Политбюро  был утвержден в должности нового наркома НКВД.  На день раньше Каганович прочитал Ежову телеграмму, подписанную Сталиным и Ждановым из Сочи, где отдыхали вожди: «Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение т. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи…».

Железный нарком начинает действовать

Ежов рьяно взялся за дело. Прежде всего, по приказанию Сталина была уничтожена почти полностью предыдущая «команда» палачей. Ежов и сам понимал механизмы этой жуткой замены. В разговоре с коллегой еще до пика кровавого террора он заметил: «Будет историческое перераспределение кадров, все старые кадры пойдут побоку, пройдет один или два тура смены всех людей, чтобы от старых кадров совершенно освободиться». Только вот не думал, что сам он только участник очередного, и далеко не последнего «тура».

Поразительно – расстрелявшие в застенках тысячи и тысячи «врагов народа», сами расстрельщики покорно «праздничной колонной» без малейшего сопротивления отправились в те же застенки. И эта самая кровавая трагикомедия повторится еще не один раз. Будут расстреливать и особо отличившихся соратников  Николая Ежова. Тоже без всякого сопротивления с их стороны и беспроблемным получением от них  нужных для очередного следствия бредовых признаний. То есть какого-нибудь мучителя от НКВД расстреливают не за душегубство, а, например, за сотрудничество одновременно со всеми существующими иностранными разведками.

Современник вспоминает одно из выступлений Ежова перед руководящими сотрудниками НКВД:

«Вы не смотрите, что я маленького роста, — недобро улыбаясь произнес Ежов.  — Руки у меня крепкие — сталинские. — Он  протянул вперед обе свои маленькие руки — У меня с лихвой хватит сил и энергии, чтобы покончить со всеми троцкистами, зиновьевцами, бухаринцами и прочими террористами, — Ежов угрожающе сжал кулаки так, что костяшки побелели.

А в первую очередь мы очистим наши органы от контрреволюционных элементов, которые, по имеющимся у меня сведениям, смазывают борьбу с врагами народа на местах.

После драматической паузы, с угрозой в голосе закончил:

— Предупреждаю категорически, что буду сажать и расстреливать любого, невзирая на чины и ранги, кто посмеет ставить палки в колеса важнейшему делу борьбы с врагами народа».

Садистcкие черты характера Ежова в полной мере проявились после его назначения наркомом НКВД. Он очень любил лично избивать арестованных, особенно крепких мужчин высокого роста. По коридорам ведомственных застенков нарком расхаживал, принявши «на грудь», не вынимая изо рта зажженной папиросы (с его собственных слов, он начал регулярно выпивать с четырнадцати лет) и эта папироса во рту карлика казалась неестественно длинной, как у курящего за углом школы младшего школьника. Когда он тяжело и натужно кашлял, словно подавившись крепким табачным дымом, на роскошные ковровые дорожки наркомата летели отхаркнутые желто-зеленые, тяжелые, жирные ошметки слизи.  Он заглядывал во все кабинеты, наблюдая как движется работа. Бывший следователь описывает такой визит Ежова в кабинет, где допрашивали подследственного: « Николай Иванович вошел и как развернется, и бац его по физиономии…» И разъяснил: «Вот как их надо допрашивать!» — Последние слова он произнес с восторженным энтузиазмом».

В особо важных случаях мог наблюдать за работой следователей, лежа на боку на диване, периодически покидая его уютную кожаную мягкость, чтобы лишний раз ударить арестованного.

Ежов любил лично присутствовать на расстрелах и из-за своих садистских наклонностей нередко превращал казни в чудовищный спектакль. Например, один из приговоренных, по выбору Ежова, должен был наблюдать за казнью своих же товарищей, его при этом расстреливали последним. Часто осужденных перед казнью по указанию Ежова избивали.

Известно, что Ежов лично застрелил арестованную секретаря Калининского областного комитета партии А.С. Калыгину. Потом жаловался коллегам, что она ему постоянно «чудится».

Как-то Николай Иванович явился на заседании Политбюро в гимнастерке с  пятнами крови. На вопрос Хрущева он пояснил, что это кровь врагов.

«Большой террор» в исполнении Николая Ежова

Кровавая волна захлестнула всю Россию, в  одной из областей было репрессировано и уничтожено было 50 процентов всех членов ВКП(б). В тюремные камеры, рассчитанные всего на несколько человек, набивали до шестидесяти заключенных, истязая их холодом или напротив, сильно топили печи при закрытых окнах. Арестованных одевали в смирительные рубашки, затягивали их, затем обливали водой и выставляли на мороз. Нашатырный спирт носил название «капли искренности» его, не жалея, вливали в носы арестованным.

В областных управлениях НКВД арестованных били не только сами следователи. Эти самые следователи также подчас требовали, чтобы их жертвы сами избивали друг друга. Другие же жертвы, чтобы заглушить крики избиваемых, должны были громко петь хоровые песни.  Имел определенное распространение еще и так называемый «допрос на яме», почти всегда дающий желаемый результат в виде признательных показаний, когда жертва должна была видеть процедуру расстрела осужденных.

Однажды начальник областного НКВД распорядился забитого до смерти подследственного оформить через судебную «тройку» как живого, а приговор «тройки» о расстреле касался уже умершего человека.

М.П. Шрейдер вспоминал, что один из арестованных с деревянным протезом вместо правой ноги перед допросом старался расстегнуть большинство ремней фиксирующих протез. На вопрос зачем, объяснил, что следователь на каждом допросе избивает его этим протезом. А если он, по мнению следователя, расстегивает ремни недостаточно проворно, то его бьют протезом сильнее. Поэтому к избиению арестант готовился уже в камере. Следователь тоже был согласен с такой экономией времени: чтобы дойти на допрос или обратно с допроса, арестованному давали палку, так как полурасстегнутый протез не давал необходимой опоры. По возвращении в камеру надзиратель, разумеется, отнимал палку, как потенциально опасное «орудие террора». Юмор у его НКВДшных мучителей был весьма оригинальный. Следователь говорил ему: «Ты, троцкистская сволочь, не можешь жаловаться, что тебя бьют. Ведь ты сам бьешь себя собственной ногой». В присутствии своих «коллег» следователь ставил одноногого инвалида «на выстойку». Эта самая выстойка была распространенным способом пытки: подследственный должен был стоять непрерывно по нескольку суток, ноги от этого отекали, а арестованный терял сознание и падал. Однажды следователь, потехи ради, вырвал палку у этого одноногого арестованного, в очередной раз избитого собственноым протезом. Через несколько секунд балансирования на одной ноге высокий, и еще не успевший похудеть от тюремного рациона, арестованный с высоты своего роста упал на пол и разбил голову. Веселью тюремщиков не было предела.

Признание — царица доказательств

Николай Ежов призывал искать повод к осуждению арестованных в их биографических данных, потому что поставленные на поток репрессии даже не давали следователю времени «придумать» состав преступления конкретному подследственному: «Так что частенько у нас арестованный — это статистическая единица, и к нему индивидуально не подходят, не изучают, кто он, что он в прошлом, берут его и “колют”. Я уже не говорю о тех курьезах, свидетелем которых был я сам. Я все-таки хожу по следователям, в тюрьме бываю, зайдешь, спросишь: “Ну, что у вас?” —“Колю”, — говорит. —“А что у вас?” — “Да, не знаю, на что выйдет”». В этом месте присутствующие дружно рассмеялись: такие “недостатки” они знали и за собой.

Иногда, если была такая возможность, для быстроты получения признательных показаний у арестованных и просто, чтобы найти время выспаться после бесконечных допросов и пыток невиновных, следователи работали в паре: «забойщик», жестоко избивающий и запугивающий арестованного и «писатель», складно придумывающий и излагающий на бумаге приписываемые арестованному небылицы.

Пытали и били жестоко, поэтому арестованные обычно подписывались под любыми выдумками следствия. Вот что сказал один из самых жестоких ежовских следователей Ушаков, сам потом арестованный за “контрреволюционную деятельность”: «Невозможно передать, что со мной в то время происходило. Я был скорее похож на затравленное животное, чем на замученного человека. Можно смело сказать, что при таких избиениях волевые качества человека, как бы они ни были велики, не могут служить иммунитетом от физического бессилия, за исключением, может быть, отдельных редких экземпляров людей… Мне казалось ранее, что ни при каких обстоятельствах я бы не дал ложных показаний, а вот вынудили меня… У меня никогда не было представления об испытываемых избиваемым муках и чувствах…».

НКВД как инфернальный театр

Арестованный и  расстрелянный в начале февраля 1940 года театральный режиссер Всеволод Мейерхольд, написал письмо председателю Совета Народных Комиссаров Молотову, которое тот, конечно, никогда не читал:

«…Когда следователи в отношении меня, подследственного, пустили в ход физические методы (меня здесь били — больного 65-летнего старика: клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине; когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам сверху, с большой силой… В следующие дни, когда эти места ног были залиты обильным внутренним кровоизлиянием, то по этим красно-синим-желтым кровоподтекам снова били этим жгутом, и боль была такая, что, казалось, на больные, чувствительные места ног лили крутой кипяток, я кричал и плакал от боли. Меня били по спине этой резиной, руками меня били по лицу …и к ним присоединили еще так называемую «психическую атаку», то и другое вызвало во мне такой чудовищный страх, что натура моя обнажилась до самых корней своих:

Нервные ткани мои оказались расположенными совсем близко к телесному покрову, а кожа оказалась нежной и чувствительной, как у ребенка; глаза оказались способными (при нестерпимой для меня боли физической и боли моральной) лить слезы потоками. Лежа на полу лицом вниз, я обнаруживал способность извиваться и корчиться, и визжать, как собака, которую плетью бьет ее хозяин. Конвоир, который вел меня однажды с такого допроса, спросил меня: «У тебя малярия?» — такую тело мое обнаружило способность к нервной дрожи. Когда я лег на койку и заснул, с тем чтобы через час опять идти на допрос, который длился перед этим 18 часов, я проснулся, разбуженный своим стоном и тем, что меня подбрасывало на койке так, как это бывает с больными, погибающими от горячки.

Испуг вызывает страх, а страх вынуждает к самозащите. «Смерть (о, конечно!), смерть легче этого!» — говорит себе подследственный. Сказал себе это и я. И я пустил в ход самооговоры в надежде, что они-то и приведут меня на эшафот…».

Жена Мейерхольда, Зинаида Райх, посмевшая пожаловаться на произвол сотрудников НКВД при обыске в квартире Мейерехольда, была вскоре «убита неизвестными».

Наручники и резиновые дубинки в больших количествах закупались НКВД негласно в Германии, черезфирмы-посредники третьих стран, так что до войны жертв Сталина и Гитлера избивали одинаковыми дубинками.

Конкурс «У кого больше признаются»

Конкурс «У кого больше признаются» офицеры НКВД не стеснялись называть «социалистическим соревнованием». 19 марта 1938 года заместитель начальника Московского управления НКВД Г.М. Якубович пишет записку своему подчиненному — начальнику 3-го контрразведывательного) отдела И.Г. Сорокину:

«Тов. Сорокин. Количество признаний у вас сильно снизилось: за 16-е

марта было 34, за 17-е марта — 33. В пятом же отделе за 17-е было 51

признание. Прошу нажать».

Николай Ежов

И соревнование между различными подразделениями НКВД шло полным ходом.  Из приказа наркома внутренних дел Киргизской ССР «О результатах социалистического соревнования третьего и четвертого отделов УГБ НКВД Киргизской ССР за февраль месяц 1938 года»:

«Четвертый отдел в полтора раза превысил по сравнению с 3-м отделом

число арестов за месяц и разоблачил шпионов, участников контрреволюционных организаций на 13 человек больше, чем 3-й отдел…Однако 3-й отдел передал 20 дел на Военколлегию и 11 дел

на Спецколлегию, чего не имеет 4-й отдел. Зато 4-й отдел превысил число законченных его аппаратом дел , рассмотренных тройкой, почти на 100 человек… По результатам работы за февраль месяц впереди идет 4-й отдел».

«Ударно поработал Николай Ежов: в 1937 год были  арестованы почти миллион граждан, из них треть расстреляна. В 1938 году арестовано около шестьсот пятидесяти тысяч человек, из них триста тысяч убиты.

Нарком пищевой промышленности Микоян на грандиозном торжественном заседании  20 декабря 1937 года по поводу двадцатилетнего юбилея ВЧК-ОГПУ-НКВД пропел в Большом театре осанну Ежову:  «Товарищ Ежов создал в НКВД замечательный костяк чекистов, советских разведчиков, изгнав чуждых людей, проникших в НКВД и тормозивших его работу. Товарищ Ежов сумел проявить заботу об основном костяке работников НКВД – по-большевистски воспитать их в духе Дзержинского, в духе нашей партии, чтобы еще крепче мобилизовать всю армию чекистов. Он воспитывает в них пламенную любовь к социализму, к нашему народу и глубокую ненависть ко всем врагам. Вот почему весь НКВД и в первую очередь товарищ Ежов являются любимцами советского народа. (Бурные аплодисменты)». … «Товарищ Ежов добился больших успехов в НКВД не только благодаря своим способностям, честному, преданному отношению к порученному делу. Он добился замечательных успехов, которыми мы все можем гордиться, не только благодаря своим способностям. Он добился такой величайшей победы в истории нашей партии, победы, которую мы не забудем никогда, благодаря тому, что работает под руководством товарища Сталина, усвоив сталинский стиль работы (Аплодисменты). В Пугачевском районе, в селе Порябушки, пионер Щеглов Коля (1923 года рождения) в августе этого года сообщил начальнику районного отделения НКВД о том, что его отец Щеглов И. И. занимается расхищением из совхоза строительных материалов. Щеглова-отца арестовали, так как действительно у него дома обнаружили большое количество дефицитных строительных материалов. Пионер Коля Щеглов знает, что такое советская власть для него, для всего народа. Увидев, что родной отец ворует социалистическую собственность, он сообщил об этом НКВД. Вот где сила, вот в чем мощь народа! (Бурные аплодисменты.)… Гражданка Дашкова-Орловская помогла разоблачить шпионскую работу своего бывшего мужа Дашкова-Орловского…». (Вот как бедный Дашков-Орловский, на свою голову, имел неосторожность обидеть супругу при разводе – прим. Д.Р.)… «У нас каждый трудящийся – наркомвнуделец!»».

Николай Ежов 2

Конец Николая Ежова

«Между тем, время отмеренное Ежову Сталиным на посту начальника НКВД подходило к концу.

Свое жуткое предназначение «кровавый карлик» выполнил, а вождь решил притормозить маховик репрессий, теперь грозивший полностью дезорганизовать административное управление и экономическое производство в огромной стране. Как заместитель Николая Ежова, Берия уже перевел все рычаги управления огромным ведомством НКВД на себя. Первого заместителя Ежова – Фриновского, «Фрину», чтобы не мешал Берии работать, еще в начале сентября 1938 года сделали на время наркомом военно-морского флота, хотя к последнему он никогда не имел никакого отношения. Как и Ежов, руководить Фриновский мог только арестами и расстрелами. За семь месяцев работы наркомом ВМФ было репрессировано больше десятка только высших офицеров флота. Перед собственным арестом Фриновский так охарактеризовал итоги своей работы: «Проведенное и проводимое очищение флота от всех видов враждебных элементов и их последышей освободило флот от ненужного мусора, бременем сидевшего на флоте и тормозившего боевую подготовку и боевую готовность флота»».

«После того как Николай Ежов провел массовые репрессии в том объеме, которого требовал Сталин, тот сделал вид, что не просил столько крови. А Ежова, который из кожи вон лез исполнить жуткий заказ, обвинил в перегибах. Дескать, много дел «липовых» и ни на чем не основанных. В общем, стандартное обвинение, такая «штатная дубинка», которой ранее в карьерных распрях внутри НКВД разные его руководители тузили друг друга. Трагедия и «черный юмор» ситуации состояли в том, что «нелиповых» политических дел тогда не было, все  было высосано из пальца. Понятно, что и содержание, и оформление этого огромного количества «дел» на расстрел и репрессии невиновных не выдерживали никакой критики. Вот это вдруг «озаботило» Сталина. Как же, работа НКВД в беспорядке».

Николай Ежов в роли заключенного. Расстрел «кровавого карлика»

«Николай Ежов был арестован 10 апреля 1939 года в кабинете секретаря ЦК ВКП(б) Маленкова и увезен в Сухановскую тюрьму.

«Начальнику 3 спецотдела НКВД

Полковнику тов. Панюшкину

Рапорт

Докладываю о некоторых фактах, обнаружившихся при производстве обыска в квартире арестованного по ордеру 2950 от 10 апреля 1939 года Ежова Николая Ивановича в Кремле.

  1. При обыске в письменном столе в кабинете Ежова в одном из ящиков мною был обнаружен незакрытый пакет с бланком «Секретариат НКВД», адресованный в ЦК ВКП(б) Н.И. Ежову, в пакете находилось четыре пули (три от патронов к пистолету «Наган» и одна, по-видимому, к револьверу «Кольт»).

Пули сплющены после выстрела. Каждая пуля была завернута в бумажку с надписью карандашом на каждой «Зиновьев», «Каменев», «Смирнов» (причем в бумажке с надписью «Смирнов» было две пули). По-видимому, эти пули присланы Ежову после приведения в исполнение приговора над Зиновьевым, Каменевым и др. Указанный пакет мною изъят.

  1. Изъяты мною при обыске пистолеты «Вальтер» № 623573, калибра 6,35; «Браунинг» калибра 6,35, № 104799 — находились запрятанными за книгами в книжных шкафах в разных местах. В письменном столе, в кабинете, мною был обнаружен пистолет «Вальтер» калибра 7,65, № 777615, заряженный, со сломанным бойком ударника.
  2. При осмотре шкафов в кабинете в разных местах за книгами были обнаружены 3 полбутылки (полные) пшеничной водки, одна полбутылка с водкой, выпитой до половины, и две пустых полбутылки из-под водки. По-видимому, они были расставлены в разных местах намеренно.
  3. При осмотре книг в библиотеке мною обнаружены 115 штук книг и брошюр контрреволюционных авторов, врагов народа, а также книг заграничных белоэмигрантских: на русском и иностранных языках.

Книги, по-видимому, присылались Николаю Ежову через НКВД. Поскольку вся квартира мною опечатана, указанные книги оставлены в кабинете и собраны в отдельном месте.

  1. При производстве обыска на даче Ежова (совхоз Мещерино) среди других книг контрреволюционных авторов, подлежащих изъятию, изъяты две книги в твердых переплетах под названием «О контрреволюционной троцкистско-зиновьевской группе». Книги имеют титульный лист и печатного текста по содержанию текста страниц на 10 — 15, а далее до самого конца текста не имеют — сброшюрована совершенно чистая бумага.

При производстве обыска обнаружены и изъяты различные материалы, бумаги, рукописи, письма и записки личного и партийного характера, согласно протокола обыска.

Пом. начальника 3 спецотдела НКВД

Капитан государственной безопасности

Щепилов

11 апреля 1939 года».

После ареста Ежова выяснилось, что при нем собирался совершенно секретный «Специальный архив», куда помещали компрометирующий материал на высших руководителей партии и государства. В их числе оказались Маленков, Вышинский, Берия. Однако Лаврентий Павлович с подачи Хозяина «железного» наркома упредил. Роль самостоятельного игрока Николай Ежов не успел осилить».

«Расстрельный приговор Николаю Ежову был приведен в исполнение 6 февраля 1940 года в специальном подвальном тюремном боксе.

Очевидец расстрела Николая Ежова через много лет написал: «И теперь в полусонном, а точнее — полуобморочном, состоянии Ежов брел в сторону того особого помещения, где приводилась в исполнение сталинская “первая категория“ (расстрел). …Ему велели все снять. Он сначала не понял. Затем побледнел. Пробормотал что-то вроде: “А как же…“. …Он торопливо стянул с себя гимнастерку, сидевшую на нем как платье… для этого ему пришлось вынуть из карманов брюк руки, и его тоже большие, не по размеру галифе — без ремня и пуговиц — свалились…Он остался в нижней нательной рубахе и несвежих кальсонах в ботинках без шнурков.  Когда один из следователей замахнулся на него, чтобы ударить, он жалобно попросил: “Не надо!“ Тогда многие вспомнили, как он истязал в их кабинетах подследственных, особенно сатанея при виде могучих рослых мужчин. Тут не удержался конвоир — врезал прикладом. Ежов рухнул… От его крика все будто с цепи сорвались. Ежова стали бить. Он не устоял на ногах, а когда его подняли, изо рта у него текла струйка крови. И он уже мало напоминал живое существо. До расстрельной комнаты его пришлось тащить»».

«Там палач Блохин быстро сделал свое дело, выстрелив бывшему наркому в затылок.

Труп уложили на специальные брезентовые носилки и отнесли к грузовику. Его уничтожили в крематории близ Донского монастыря. Прах палача, смешанный с прахом его жертв покоится в безымянной могиле на Донском кладбище. На том же кладбище неподалеку похоронена иего жена. Расстрелянных коммунистов, старых большевиков и революционеров со стажем, пламенных соратников Ленина, тоже привозили в хлебных фургонах в этот крематорий и там сжигали, превращая в пепел. Пепел как полезное удобрение вывозили на поля совхоза имени Ильича. Такая вот страшная ирония судьбы».

«Согласно приказам, подписанным Николаем Ежовым, в бытность его наркомом НКВД было уничтожено полтора миллиона человек! За время после окончания Гражданской войны до смерти Сталина свыше сорока миллионов человек подверглись разного рода репрессиям. Эти цифры давно опубликованы, давно известны, а вот многие ли их помнят?»

«Почему во всей нашей истории прослеживается совершенно невозможная в других европейских странах вещь, когда одна часть народа, часто вышедшая из того же народа и ставшая властью, будет разными способами преследовать, давить другую часть народа?

Когда государство в какой-то несчастливый исторический период становится разрушителем собственной страны, то русский народ становится абсолютно беспомощным. Не привык идти против государства. Русский человек ощущает государство «своим» даже в том случае, если оно решительным образом мешает ему жить и он продолжает терпеть любой творимый произвол».

* текст выделенный кавычками является фрагментом книги «Недоля» Дмитрия Рахова